Патология петровских реформ
Рассмотрение европейской истории через призму диалектики принуждения и капитала, как это делает Чарльз Тилли, приводит к не совсем обычным выводам.

Тилли помещает в своём тексте своеобразную «матрицу» государств, распределённых в соответствии с концентрацией принуждения с одной стороны и концентрацией капитала – с другой. Россия здесь размещается на самом краю угла, где присутствует, как нетрудно предположить, максимизация принуждения при минимальной концентрации капитала. Возникает естественный вопрос, какое государство находится на противоположном краю? – Ответ: Голландия.

Это интересный ответ. Период голландской гегемонии, как считается, продлился в течение «долгого XVII века». Но процесс концентрации капитала начался здесь, конечно, гораздо раньше. Равно как и необычная концентрация принуждения в России, которая обращала на себя внимание заезжих европейцев не позднее, чем с XV века. А может и значительно раньше.

Голландия была той самой страной, в которую влюбился Пётр I. Юношеские путешествия в «немецкую слободу», дружба с Лефортом, а затем – личное знакомство со страной своей мечты в ходе европейского путешествия. Как утверждают, Пётр не разочаровался при встрече с реальной Голландией. Особо удивительным это пристрастие назвать нельзя. Ореол великой державы в конце XVII века, несомненно, у Голландии всё ещё сохранялся, хотя «британский век» был уже недалёк.

Пётр I мечтал о России, как державе, соответствующей европейским канонам. Образцом для него, безусловно, служила Голландия, хотя он смотрел и шире, например, на Швецию и другие великие державы XVII века. Но парадокс петровской эпохи заключается в том, что правление Петра заключало в себе новую и совершенно невиданную до того времени в России концентрацию принуждения. «Регулярное государство», т.е. армия и разрастающийся чиновничий аппарат, представляли собой не столько разрыв с прошлым, сколько дальнейшее усиление уже проявивших себя тенденций в сфере принуждения. Преобразования казались радикальными лишь потому, что управленческий механизм до Петра был слишком «дворовым». При Петре он стал административным. Множество людей стали «служить» и сделались «служащими». Масштабы возможностей по принуждению к исполнению волю государя являлись беспрецедентными.

Нетрудно увидеть, что этот результат весьма мало похож на голландский идеал. Громадное приращение принуждения не компенсировалось какой-то даже отдалённо сопоставимой концентрацией капитала. Судя по всему, Пётр даже не понимал зависимости того, что он увидел в Голландии, от капиталистических тенденций. Он заимствовал внешнее – администрацию, флот, даже моду, не понимая сердцевины – концентрации капитала, финансовых услуг, «командных высот» в мировой торговле.

Последующая история России, по-видимому, в существенной степени носила на себе печать именно этого выбора и – стиля выбора. Игра в «догоняйку» очень слабо была связана с попытками усвоить себе принципы гегемонии тех или иных западных стран. А любые маломальские успехи достигались путём дополнительной концентрации принуждения и соответствующей эксплуатацией собственного населения.

Долгосрочных успехов на таком пути ожидать было бы странно. Их и не было.