Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Судьба [секционного] активиста

Любая эпоха – это люди, это их судьбы. Иногда хочется пофантазировать о том, как могла бы выглядеть книга, в которой та или иная эпоха подавалась бы через биографию, скажем, 500 человек. Главное, по случайной выборке. Мне кажется, это было бы очень поучительно и интересно. Обычно пишутся биографии известных людей, что, конечно, вполне справедливо. Но на этом не следует останавливаться.

Здесь я бы хотел воспроизвести биографию пусть и не вполне рядового деятеля Французской революции, но человека не первого, не второго и даже не десятого ряда. Опираюсь в данном случае на прочитанную книгу Морриса Славина про парижскую секцию Прав человека.

Антуан-Игнаций-Франсуа Декомб родился в Безансоне. В 19 лет он получил степень магистра языкознания. Когда началась Революция, он был в Марселе.Collapse )

"Источник всех бед"

Как вы думаете, а кто же это был изобретателем "многого из того, что можно видеть в сегодняшней ксенофобской и националистической России Владимира Путина"?

Не знаете? - Вот и я не знал, пока мне не объяснили, что оказывается, это был... Сергей Уваров! Бедный граф, а он и не подозревал.

Самое забавное в данной связи - из рецензии Люсьена Фрари на книжицу, где вот это самое рассказывается. В рецензии говорится, что Уваров был из числа лучших чиновников России XIX в., его реформы способствовали распространению образования на приходском и уездном уровне, его руководство весьма быстро повысило качество академии наук, как переводчик он работал с шестью языками, как литературный критик впечатлял таких людей как Пушкин и Гёте, и ныне считается принадлежавшим к самому передовому интеллектуальному течению своего времени.

Уваров


Однако г-жа Чемберлен в своей биографии порывает с этим взглядом, возвращаясь к традиционному описанию Уварова как "реакционера". В этом опусе, говорит нам Фрари, Чемберлен называет Уварова "квази-европейцем", "фанатиком" и т.п., история жизни которого может помочь европейцам (?) понять странное и устойчиво нелиберальное наследие, актуальное для российских политических реалий XXI в.

В общем, как говорится, спасибо, но нет.

Правосудие и убийство: избиения в провинциях – Версале, Мо и Реймсе в 1792 г. – Вступление

Насилие определяет Французскую революцию и разделяет её историков. Католические, контрреволюционные или даже просто консервативные историки использовали насилие Революции как значительную причину, чтобы осудить её в целом. Ссылок на огромное число казней, убийств, зверств и избиений достаточно и без особого анализа. Для них история является столь самоочевидно ужасающей, что негодование заменяет метод. С другой стороны, историки, симпатизирующие Революции, для объяснения насилия Революции развили весьма сильный аргумент, известный как «тезис об обстоятельствах». Состоящий в том, что «революционное правительство», революционные трибуналы, массовые аресты, линчевания и избиения были следствием внешнего вторжения и внутреннего контрреволюционного мятежа. Насилие её врагов и их предательство оправдывали насильственную и импровизированную обратную реакцию. Тезис обстоятельств являлся аргументом, используемым в то время многими революционерами, в основном для обоснования приостановления гражданских прав в военное время. После Террора отдельные представители в миссии нашли в нём полезный инструмент для оправдания множества совершённых ими жестокостей. В ХХ в. Жорж Лефевр углубил эту концепцию, включив в неё теорию психологии толп, особенно страх перед заговорами и вытекавшие из него превентивные действия по упреждению заговоров. Для Лефевра и его последователей действия толпы были, в сущности, оборонительными – понятным ответом на аристократическое сопротивление Революции.

Collapse )

Д.Бовыкин, А.Чудинов «Французская революция» – рецензия

Для русскоязычного читателя Французская революция историографически преломляется в трёх эпохах – дореволюционной, советской и постсоветской. От каждой из них остался определённый набор текстов, посвящённых рассматриваемому предмету, – как переведённых, так и написанных здесь, нашими авторами. Вопрос переводов – материя тонкая, немало говорящая о времени их появления на свет и об эпохе в целом. Но авторские сочинения в этом смысле являют собой куда более отчётливое свидетельство взгляда из той или иной точки отечественной истории на события Французской революции, события, которые принадлежат к кругу избранных сюжетов, заслуживающих того, чтобы о них рассказывали снова и снова.




Collapse )

Убийства в парижских тюрьмах: традиция

Когда речь заходит о массовых убийствах толпой заключённых в парижских тюрьмах, в памяти всплывает сентябрьская резня 1792 г. Когда-нибудь я, может быть, напишу о ней несколько подробнее. Сегодня, однако, я хотел бы написать о другом. Тоже о массовом уничтожении толпой заключённых в парижских тюрьмах с сопоставимой численностью жертв, но… летом 1418 г. В тот момент положение во Франции было, пожалуй, ещё хуже, чем в 1792 г. Страна переживала английскую оккупацию Нормандии на фоне крайне деструктивной гражданской войны между арманьяками и бургиньонами. Монарх почти непрерывно пребывал в состоянии душевного нездоровья, меньше чем за два года умерли два дофина (Людовик и Жан), так что остался лишь один живой сын и наследник престола, королева была заложницей борющихся группировок, никакого единого центра власти не было, налоги не собирались, повсюду царил развал.

На этом фоне Париж представлял собой едва ли не главный очаг беспорядков в стране. С чем это было связано? – По-видимому, с высокой концентрацией населения, большим притоком переселенцев, наличием локальных корпораций, таких как разнообразные ремесленные гильдии, университет, торговцы Итальянского квартала. Но главным, конечно, был разброд в верхах, дошедший до того, что одна из группировок, а именно, бургиньоны, не чуралась обращаться за поддержкой к парижской толпе. Её поддержку герцог Бургундский Жан Бесстрашный обеспечил смелой пропагандой программы реформ, нацеленных на уменьшение злоупотреблений администрации, снижение налогового бремени, чистку коррумпированных чиновников и т.п. Всё это было не более чем средством борьбы за власть, но в Париже, где немало людей чувствовали себя жертвами некомпетентной политики, пропаганда бургиньонов задела правильные струны. Город решительно склонился на сторону указанной группировки.

Это проявилось со всей силой ещё в 1413 г. во время так называемой «революции кабошьенов». К ней привели сначала собравшиеся в том году Генеральные штаты, предложившие бургиньонскую программу реформ, а затем разрыв между герцогом Бургундским и тогдашним дофином, Людовиком, герцогом Гиеньским. Дело в том, что Генеральные штаты не стали выделять ожидавшийся от них денежный грант, а вместо этого способствовали чистке администрации от предполагаемых казнокрадов. Если увольнение или изгнание отдельных лиц сошли бургиньонам с рук, то их попытка вышвырнуть из власти 88-летнего канцлера Арно де Корби привела к «бунту» дофина против Жана Бесстрашного. Последний же, желая укрепить своё положение, добился от королевского совета приказа о созыве войск, которые предполагалось использовать для того, чтобы навязать свою волю дофину, арманьякам и прочим колеблющимся. На этом фоне у дофина и его советников родилась идея сбежать из Парижа, увезя с собой короля (знакомо, говорю я себе…).

Collapse )

Жатва отчаяния-2

…Бывший редактор субсидируемой немцами киевской газеты «Последние новости» Лев Дудин добавляет к своим мемуарам наблюдение общего характера: «В самом деле, большинство немцев и во всяком случае почти все члены партии смотрели на русских как на скот, не заслуживающий жалости, если бы и миллион из них погиб. Это общепринятое отношение, а не садизм и жестокость отдельных лиц, было основной причиной для смертей миллионов».

Бездушие Вермахта по отношению к «русским» сопровождало и поощряло расстрелы и вымаривание миллионов советских военнопленных, удерживаемых Германией. Но это бездушие в свою очередь в значительной степени проистекало из расистских приказов германских лиц, определявших политику, считавших многонациональных советских военнопленных «русскими» и пытавшихся ликвидировать большинство из них в рамках цепи событий, которые могут считаться геноцидальными. Славянские источники позволяют нам узнать версию истории советского гражданского населения и раскрыть малоизвестный феномен: многочисленные попытки гражданских очевидцев спасти жизнь военнопленным. Эти попытки обычно оказывались безрезультатными, но они предполагают, вопреки тому, что считают некоторые историки, что массовой смертности этих военнопленных всё же можно было избежать.

Историки не принимали какого-либо всеохватывающего термина для обозначения того, что произошло с советскими военнопленными во время войны. Некоторые учёные объясняют массовую смертность как проистекшую вследствие, прежде всего, крайне неблагоприятных обстоятельств, таких как большое число пленных, тот факт, что многие уже были голодны и истощены, когда попали в руки немцев, плохое состояние дорог и необычайную суровость зимы 1941-1942 гг. Однако большинство исследователей эпохи не отвергали злодейские намерения с такой лёгкостью: они считают военнопленных «жертвами нацистской политики уничтожения» и ссылаются на «сознательную политику убийства» в отношении лагерей для военнопленных на «Востоке» на протяжении осени 1941 г. и беспрецедентное «государственное массовое убийство» тех военнопленных, которых доставили в Рейх.

Я утверждаю, что расстрелы комиссаров Красной армии и прочих советских военнопленных наряду с последующим вымариванием миллионов других представляли собой единый процесс, который начался в середине 1941 г. и продолжался по меньшей мере до конца 1942 г. Более того, мы можем назвать его геноцидальным массовым убийством. Это была бойня, потому что оно была «примером убийства значительного числа человеческих существ в обстоятельствах зверства или жестокости». И хотя эта бойня не являлась полномасштабным геноцидом, она была геноцидальной – «тяготеющей к геноциду или вызывающей его». В самом деле, обращение с нееврейскими советскими военнопленными, идентифицированными их надзирателями как «русские», вплотную приближается к параметрам определения геноцида ООН как содержащего намерение уничтожить многих или всех членов «национальной, этнической, расовой или религиозной группы», в данном случае – воображаемого сообщества «русских». С нацистской точки зрения, неполноценные славяне могли быть полезны, и именно поэтому военнопленные, идентифицированные как украинцы, часто отпускались, особенно в 1941 г. Однако в отношении «русского» многие солдаты Вермахта очевидно полагали, что большевизм, зловредная идеология и политическая партия, созданная «еврейством», необратимо «инфицировали» его. В этом нацифицированном образе мышления «русские» были либо лишними, либо положительно опасными. Коротко говоря, расизм направлял обдуманную миссию по уничтожению большинства «русских» военнопленных.

Анализ такого рода должен уделять пристальное внимание номенклатуре. Германская пропаганда окрестила захваченных солдат и командиров Красной армии «большевиками» с намёком на то, что они были ревностными приверженцами коммунистической идеологии и тем самым смертельными врагами. Но большинство членов Вермахта письменно или в устных беседах называли их «русскими» военнопленными или просто «русскими». Многие западные историки также используют прилагательное этноним, тем самым наделяя военнопленных идентичностью, которая бы показалась странной для многих из них. Русификация военнопленных подобным образом была и продолжала оставаться немаловажным моментом и по меньшей мере столь же значимым сколь и обозначение их как «большевиков». Как я буду доказывать далее, на протяжении 1941 и 1942 гг. само наделение русской идентичностью многонациональных советских военнопленных было чрезвычайно значимым при определении их судеб. Местное население Украины было наиболее точным, когда называло советских военнопленных «солдатами Красной армии» или просто «нашими пленными».

Collapse )
Недавно

Критический словарь Французской революции: Робеспьер, ч. 1

Как для «адвоката из Арраса» оказалось возможным в течение нескольких недель превратиться в «абсолютного хозяина Франции»? Вопрос, мучивший Неккера в 1797 г., банален: революции повсеместно наделяют обычные жизни необыкновенными судьбами. Большинство действующих лиц Революции могут быть подвергнуты такому же исследованию. Однако в защиту бывшего министра можно сказать, что никто из них не соединился со своей эпохой так, как это сделал Робеспьер, никто не слился с ней до такой степени, чтобы его смерть стала завершением бесчисленного числа историй Революции. Смерть Робеспьера была также смертью Революции, в то время как в случае других Революция, растоптав их, продолжалась и после их исчезновения. Робеспьер отдал всего себя целиком – в поражении так же, как и в победе; в то время как его соперники перебирались через трупы своих предшественников, очевидно, никогда не помышляя о том, что наступит и их очередь, выражая под конец то, что Кошен назвал «искренним недоумением всякий раз, когда кого-либо из них настигает та же волна». В Термидоре Робеспьер не был застигнут врасплох. Его смерть мерцает на горизонте каждой речи, которую он произносил: «Я знаю, какая судьба уготована мне», говорил он в 1791 г. Смерть Марата предвещала его собственную: «Честь погибнуть от кинжала уготована также и мне […] гибель моя приближается быстрыми шагами». «Преждевременная смерть» – это цена, которую должен заплатить «добродетельный человек», писал он в своём знаменитом «Посвящении Жан-Жаку Руссо». Без устали он разрабатывал тему преследуемой добродетели и неизбежно торжествующего преступления – неизбежно, но временно, ибо, если «добрые и злые исчезают с земли», они делают это «в разных условиях». Обречённый на неизбежную смерть от рук врагов, которых он видел расставленными на своём пути, Робеспьер оставил потомству судить – и оправдывать – его жертву ради «блага ближнего своего».



Портрет Робеспьера кисти Л.-Л.Буальи


Слова Робеспьера отражают не столько жизненный опыт, сколько проверенную риторику, хорошо приспособленную к конформизму человека. Юрист в 1781 г., он процветал в тени своих покровителей в аррасском епископстве. В 1783 г. он добился своего величайшего успеха, отстаивая дело преследуемой науки с помощью искусной защиты громоотводов – между прочим, защиты, автором которой был не он. Это, однако, ничего не меняло, поскольку он с большим удовлетворением присвоил все лавры за свою победу, наслаждаясь новоприобретённой известностью. Общество приняло его в своих салонах. Аррасская академия открыла свои двери перед ним. Он высоко ценился в кругах, которые Марат с лёгкой завистью и во многом справедливо описывал как «ассамблеи, созданные тщеславным самодовольством маленьких человечков, которые стремятся играть роль, и скукой мелких дилетантов, не представляющих как убить время». Какое лучшее описание можно было бы дать тусклому, но респектабельному существованию, которому Робеспьер предавался с энергичной старательностью? Для него респектабельность выражалась в сдержанности и несгибаемости, ненависти ко всякой непосредственности: безалаберность в одежде или эмоциях, вульгарность выражений и, в более общем плане, всякое проявление неприличия или выставление себя напоказ ужасало его. Энергия и распутство Мирабо и Дантона вызывали возмущение в этом безнадёжно корректном и, как скажет Бюхнер, «невыносимо честном» человеке.

За этим невозмутимым фасадом располагалось полное отсутствие страстей. Один из его учителей говорил о нём: «Упрямо занятый украшением своего разума, он, казалось, не ощущал, что и его сердце нуждалось в попечении». Он, однако, был окружён женщинами, начиная со свой сестры Шарлотты, готовой сделать всё, чтобы сохранить своего обожаемого брата при себе, готовой даже биться как гарпия, когда котерия женщин семьи Дюпле преуспела в 1791 г. в отчуждении этого вечного «старшего брата». Его предполагаемые невесты были не более чем корреспондентами женского пола, которым он посылал безвкусные стихи, прославляющие чистоту его чувств, или, более прозаично, копию с кратким изложением своего позднейшего дела. Он был целомудрен в силу собственного выбора и мог бы вздыхать подобно Юлии: «Я хочу быть целомудренной, ибо это первейшая добродетель, питающая все остальные».

Революция не изменила провинциального адвоката, чьи манеры Робеспьер сохранил вплоть до прихода к власти. Collapse )


Продолжение.
Недавно

«Жатва отчаяния»-1

Практически в один присест прочитал недавно дошедшую до меня книгу Карела Беркхофа «Жатва отчаяния» (Harvest of Despair. Life and Death in Ukraine under Nazi Rule). Чтение произвело сильное впечатление, много фактов и моментов, которые, как мне кажется, представляют интерес. Поэтому я решил выкладывать по мере возможности выдержки из этой работы, показавшиеся мне самыми любопытными.

…В середине сентября силы вторжения окружили Юго-Западный фронт Красной армии, окопавшийся на правом берегу Днепра. Менее чем через две недели, 26 сентября, гигантская битва завершилась, и германские вооружённые силы установили контроль над всей центральной Украиной. Офицеры Вермахта насчитали около 665 тыс. красноармейцев, попавших в плен. Ещё до завершения этого сражения, 19 сентября, Вермахт оккупировал Киев, который Сталин приказал защищать любой ценой. Мелитополь, расположенный вблизи от Азовского моря, пал 6 октября, а спустя одну неделю, через четыре месяца после начала германского вторжения, вся территория, которой предстояло стать Рейхскомиссариатом «Украина», перешла из рук в руки.

Возникает вопрос, почему германские вооружённые силы сумели продвигаться столь быстро. Одной из причин было то, что Сталин проигнорировал бесчисленные предупреждения о неизбежной атаке. Как следствие, Красная армия в западных регионах едва ли имела какие-либо карты и слишком мало оружия в то самое время, когда оно было ей нужнее всего. Но более важным чем недостаток проницательности или приготовлений было дезертирство и нежелание сражаться. Несмотря на угрозу смертной казни за дезертирство, огромное число солдат покинули свои посты. Почти все украинцы, призванные из Западной Волыни и Восточной Галиции, покинули армию, а оставшиеся красноармейцы близ советской границы – в основном члены коммунистической партии и комсомола – сталкивались со снайперским огнём со стороны местных. В центральной Украине значительное число резервистов уклонялось от мобилизации.


[…]


Collapse )
Недавно

Критический словарь Французской революции: Мишле

В 1843 г. Мишле завершил шестой том своей «Истории Франции» отчётом о правлении Людовика XI. Он начал работу над следующим томом и уже написал часть, касающуюся Карла VIII, когда передумал. Он отложил в сторону последние три столетия французской монархии и с головой бросился в историю Французской Революции. В следующие десять лет он посвятил себя пяти годам между созывом Генеральных штатов и падением Робеспьера. Эти годы стали предметом рассмотрения семи томов, опубликованных между 1847 и 1853 гг. при трёх следовавших друг за другом режимах – первые два тома в 1847 г., следующие три между 1848 и 1851 гг., и последние два в 1852 г.

Это изменение, парадоксальное тем, что историк написал свой отчёт о Революции до того как написать о её истоках, проистекало из того, что Революция носилась в воздухе. Когда в 1845 г. Мишле решил добавить её к публикуемым материалам своего курса в Коллеж де Франс, он был только-только после сражения, которое велось против попытки католической церкви овладеть университетом со всем престижем его должности и плечом к плечу с Эдгаром Кинэ; курсы обоих профессоров об иезуитах (и против них) возбуждали общественное мнение. Характер преподавания Мишле изменился; менее академическое, оно стало частью политики своего времени, где религиозный вопрос занимал центральное место. А этот вопрос был связан с Революцией; неистовство продолжающейся полемики поднимало всю проблему места христианства в современной демократии.

Кинэ посвятил свой курс 1845 г. этой теме и из своих лекций сделал книгу «Христианство и Французская Революция», в которой, подобно людям 1789 г., он противопоставил авторитарный, монархический и догматический католицизм подлинному духу христианства. Со времён Сен-Симона и Бюше социалистические секты мечтали о новом христианстве, которое с помощью братства преодолеет индивидуалистскую демократию 1789 г. Мишле, уже отвергнувший идею предполагаемого сродства между христианством и Революцией, почувствовал необходимость вмешаться быстро и настойчиво. Начиная преподавать Революцию, он написал в оппозиции к ультрамонтанскому клерикализму продолжение к «Иезуитам», озаглавленное «Священник, церковь и семья», опубликованное в 1845 г. В начале следующего года он опубликовал «Народ», в котором переработал своим собственным неповторимым образом идею национального братства – центрального наследия Революции, теперь находящегося под угрозой одновременно справа и слева, как со стороны орлеанистской буржуазии, так и социалистов, взаимно антагонистичных сторонников пагубной идеи классовой борьбы.

Немедленно после «Народа» Мишле посвятил свой курс 1846 г. «Французской национальности», послание о которой символизировалось 1789 г., а в сентябре начал писать первые два тома своей «Истории Французской Революции», которые появятся в сентябре 1847 г. С впечатляющим трудолюбием, внушительным терпением и творческой мощью Мишле обеспечил себе место на заполненной сцене; в том же году были опубликованы книги христианского социалиста Эскироса («История монтаньяров»), Ларматина («История жирондистов») и Луи Блана (первый том его «Истории Революции»). Хотя сами авторы этого не знали, все они учили или репетировали роли, почерпнутые из репертуара, оставленного их знаменитыми предками, которые они сыграют в 1848 г. Мишле сформулировал свои намерения и цели, оставив запись, датированную 8 февраля 1847 г., в которой он подытожил содержание своих курсов, начиная с 1842 г., и закончил следующей ремаркой: «Наконец, Революция и «История Революции, том 1» с её религиозным и политическим вступлением против христианства и королевской власти. Здесь я занял свою позицию: одновременно против роялистов (легитимистов и англоманов) и против террористических республиканцев, против христиан и против коммунистов: Луи Блана» (цитируется у Моно в «Мишле и история», с. 420).

Предыстория книги помогает понять её структуру. Точно так же, как всеобщая история была оформлена вкладами народностей – коллективных акторов, которых Мишле, погруженный в германскую традицию, представлял как индивидуумов, – Франция была избрана среди наций в силу Французской Революции. События 1789 г., трансформировав всё особое, относящееся к Франции, в универсалии, обладали образцовой ценностью для французской истории и только для французской истории. Эта история характеризовалась, прежде всего, христианством и Революцией – двумя великими принципами в мировой истории. Вместе с первым пришла вся длительная история монархии по божественному праву, в то время как последняя служила радикальным знаком предстоящего освобождения человека и восстановления братства. В этом масштабном телеологическом механизме, столь типичном для романтического периода, мы находим элементы как Бюше, которого Мишле презирал, так и Кинэ, его друга. Чтобы понять этот тип интерпретации, достаточно просто сравнить его с аналогичным у либеральных историков периода Реставрации. Для Мишле, как и для Бюше, история Франции была уникальной, несравнимой, ибо именно через индивидуальность Франции и одной только Франции раскрывалась мировая история или, скорее, идеи, направляющие мировую историю. Для Тьерри и Гизо материальный и моральный прогресс человека, цивилизационный процесс следовали определённым законам развития. Он был вдохновлён борьбой между социальными классами и мог быть осознан только при помощи компаративной истории самых продвинутых наций, в особенности Англии и Франции.


Жюль Мишле. Величайший историк-повествователь Революции


Collapse )
Недавно

Была ли в предреволюционной Франции аристократическая реакция?

Реферирование статьи «Была ли аристократическая реакция в предреволюционной Франции?» (Past and Present, No 57, November 1972, Was There an Aristocratic Reaction in Pre-Revolutionary France? William Doyle, pp. 97-122; Уильям Дойл, «Прошлое и настоящее», 11.1972, сс. 97-122):

«История Революции продолжает очерчиваться с отсылками к многочисленным вехам, кажущимся столь хорошо укоренившимися, что историки принимают их как данность. Одной из таких вех является “аристократическая реакция” последних лет старого порядка».

Дойл констатирует, что «аристократическая реакция» представляет собой концепт из четырёх элементов, используемых по отдельности либо вместе.

Во-первых, политическая реакция, т.е. кампания дворянства, начавшаяся в 1715 г. и достигшая своего пика в 1787-1788 гг., направленная на восстановление власти, утраченной при Людовике XIV. Основными инструментами этого движения являлись парламенты.

Во-вторых, идеологическая реакция. Её примерами выступают работы таких авторов как Сен-Симон, Фенелон, Буленвилье и Монтескье, а также ремонстрации парламентов. Все они играли роль манифестов в пользу контроля власти дворянством.

В-третьих, социальная реакция, она же «кастовый дух» или «дворянский эксклюзивизм». В данном случае подразумевают аристократичность министров Людовика XVI, дворянскую монополию на позиции среди высшего духовенства, исключение простолюдинов из парламентов и – самый классический пример – ордонанс Сегюра 1781 г., исключавший недворян из офицерского корпуса армии.

В-четвёртых, феодальная или сеньориальная реакция. Под ней имеют в виду восстановление землевладельцами-аристократами поземельных росписей (они же уставные грамоты – terriers), а также оживление устаревших и уже отмиравших прав и сборов, имевшие место в последние два десятилетия старого порядка, что так возмущало крестьянство в 1789 г.

По сути, независимо от того, как историки используют эти элементы, сама идея реакции помогает драматизировать разрыв Революции с аристократией и всем тем, за что она выступала, она делает акцент на различии между неисправимым старом порядком и радикальным новым. (сс. 97-98).

Дальше Дойл пишет о недавно появившихся сомнениях в этой картине (на момент написания его статьи), но отмечает, что клише умирают с трудом, тем более, что немало исследователей, несмотря на изыскания, разрушающие данный концепт, в итоге предпочитают в своих выводах лишь нюансировать устоявшийся стереотип. Между тем, стоило бы задаться вопросом: а не являлась ли аристократическая реакция иллюзией? (с. 99).

Collapse )