Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Нормализация ненормального

Недавно в США произошла история, которая произвела довольно сильное впечатление – настолько, что захотелось об этом написать. Значится, жила-была в штате Вирджиния девица по имени Мими Гроувс. Училась в школе, была капитаном команды по чирлидингу, мечтала поступить в Университет Теннеси, чья команда в этом виде спорта удерживала национальное первенство. И поступила. В уходящем уже 2020 году.

Всё, казалось, было хорошо. Затем по США пошла волна Black lives matter, и Гроувс как добропорядочная первокурсница решила поддержать это движение, призывая в своём Инстаграме людей протестовать, подписывать петиции, делать пожертвования и т.п. В общем, обычная такая конформная запись. Но тут началось: на Гроувс в Интернете неожиданно стали набрасываться потенциальные единомышленники, обвиняя в расизме.

Она никак не могла понять, с чем это связано, пока не выяснился источник. Collapse )

Судьба [секционного] активиста

Любая эпоха – это люди, это их судьбы. Иногда хочется пофантазировать о том, как могла бы выглядеть книга, в которой та или иная эпоха подавалась бы через биографию, скажем, 500 человек. Главное, по случайной выборке. Мне кажется, это было бы очень поучительно и интересно. Обычно пишутся биографии известных людей, что, конечно, вполне справедливо. Но на этом не следует останавливаться.

Здесь я бы хотел воспроизвести биографию пусть и не вполне рядового деятеля Французской революции, но человека не первого, не второго и даже не десятого ряда. Опираюсь в данном случае на прочитанную книгу Морриса Славина про парижскую секцию Прав человека.

Антуан-Игнаций-Франсуа Декомб родился в Безансоне. В 19 лет он получил степень магистра языкознания. Когда началась Революция, он был в Марселе.Collapse )

Правосудие и убийство: избиения в провинциях – Версале, Мо и Реймсе в 1792 г. – Вступление

Насилие определяет Французскую революцию и разделяет её историков. Католические, контрреволюционные или даже просто консервативные историки использовали насилие Революции как значительную причину, чтобы осудить её в целом. Ссылок на огромное число казней, убийств, зверств и избиений достаточно и без особого анализа. Для них история является столь самоочевидно ужасающей, что негодование заменяет метод. С другой стороны, историки, симпатизирующие Революции, для объяснения насилия Революции развили весьма сильный аргумент, известный как «тезис об обстоятельствах». Состоящий в том, что «революционное правительство», революционные трибуналы, массовые аресты, линчевания и избиения были следствием внешнего вторжения и внутреннего контрреволюционного мятежа. Насилие её врагов и их предательство оправдывали насильственную и импровизированную обратную реакцию. Тезис обстоятельств являлся аргументом, используемым в то время многими революционерами, в основном для обоснования приостановления гражданских прав в военное время. После Террора отдельные представители в миссии нашли в нём полезный инструмент для оправдания множества совершённых ими жестокостей. В ХХ в. Жорж Лефевр углубил эту концепцию, включив в неё теорию психологии толп, особенно страх перед заговорами и вытекавшие из него превентивные действия по упреждению заговоров. Для Лефевра и его последователей действия толпы были, в сущности, оборонительными – понятным ответом на аристократическое сопротивление Революции.

Collapse )

Об дискриминацию

Копирую из Facebook два поста на заявленную тему.

Ч. 1

У меня в ленте с периодичностью, может быть, раз в несколько месяцев возникает дискуссия по поводу стандартных объявлений типа «сдам квартиру, только славяне».

Для довольно большого числа людей это работает как красная тряпка для быка. Способность спокойно рассуждать отключается, вместо этого начинаются сугубо эмоциональные реакции, подпитываемые тем, что можно назвать чувством собственной праведности, self-righteousness.

Но если попробовать всё же поговорить об этом без гнева и пристрастия? – Collapse )

Немного из истории французского бригандажа и коллективного воображаемого

Одним из мало проговоренных побочных эффектов Французской революции стал колоссальный подрыв правопорядка и настоящая эпидемия преступности, перед которой меркли «подвиги» знаменитых бандитов XVIII в. вроде легендарного Мандрена. Особенно тяжёлое положение сложилось во второй половине 1790-х гг. Банды свирепствовали по всей Франции, при этом разграничить обычную преступность и политически мотивированное низовое насилие становилось всё сложнее. Неудивительно, что в подобных условиях у властей развилась настоящая паранойя.

Помимо того, что ведущие чиновники начинали связывать различные преступления и подходящих индивидуумов с определёнными бандами, «психоз бандитизма» способствовал подозрениям о существовании обширных криминальных сетей, оперирующих на территории целых провинций и за их пределами. Правда, профессиональные преступники могли быть чрезвычайно мобильными; Ричард Кобб выразительно писал о «северном пути», соединявшем Париж с бандитизмом вокруг Лилля, Турне и Брюсселя. В данном контексте на поверхность всплыла так называемая «еврейская банда» и её обширные операции, которая, однако, при ближайшем рассмотрении оказывается, скорее всего, не единым целым, а пятью разрозненными группами, действовавшими поблизости друг от друга, но часто готовыми перемещаться на большие расстояния, чтобы с большей безопасностью сбыть награбленное. В западной Франции использование уголовного жаргона (подобно идишу на северо-востоке страны) побуждало полицейских чиновников подозревать существование обширной подпольной преступной организации. Таковы были рамочные условия для возникновения так называемой «Чёрной банды» – разросшейся преступной сети, воображённой министерством полиции с помощью двух важных тюремных информаторов.

Всё это началось с откровений некого Жака Деканта, после того как он был приговорён к смертной казни уголовным судом Дордони 18 Брюмера V года (8 ноября 1796 г.). Убеждённый, что ему сохранят жизнь, если он предоставит как можно больше информации о преступной деятельности, Декант начал с раскрытия жестокого убийства, о котором он узнал, находясь в лиможской тюрьме. Согласно его рассказу, преступление было совершено 14 людьми, хорошо одетыми, на лошадях, охотившимися за карманными часами, пистолетами и саблями. Лидерами был молодой хозяин таверны по имени Галлифер из Шательро (Индра-и-Луара), который самолично раскроил дубинкой череп жертвы, а также некто Люсон, ещё более молодой торговец ситцем из Сомюра. Их подручные, перечисленные поимённо, все были родом из самых разных городов запада страны – Тура, Сомюра, Ангулема, Перижьё, Рошфора – мест, которые регулярно посещал «Большой Блондин», щеголеватый гасконец, ездивший на «прекрасном скакуне». Декант рассказал полиции, что «паролем среди них было ссылаться на хозяев таверн или трактирщиков, укрывавших их как “вольных людей” (gens francs); […] что Даллифер (sic) и Люсон – это те, кто определяют места встречи и пишут записки; что в каждой коммуне, в которой они встречаются, у них есть корреспонденты, предоставляющие информацию, необходимую для совершения преступлений, и что они называют это “распределением работ”». Декант приукрашивал свой рассказ на протяжении четырёх бесед. Число преступлений множилось, список сообщников разрастался, а география деятельности становилась всё более широкой: «Большое число этих злодеев прибыло из Лиона и его окрестностей и заселилось в Бордо и его окрестностях», таких как Ла-Рошель, Бержерак и Кутра, объяснял он. Прошло несколько недель, и всплыли дополнительные откровения. Вскоре министр полиции посылал письма чиновникам по всему юго-востоку: в Гар, Рону, Нижние Альпы, Воклюз, Буш-дю-Рон и т.п. Когда министр юстиции отказался смягчать приговор Деканту, он сбежал из тюрьмы, несомненно, с помощью правительственного комиссара в Дордони, чью симпатию он завоевал. К этому времени «Чёрная банда» появилась на свет. Она покрывала, самое меньшее, полудюжину департаментов на западе; в худшем же случае она представляла собой гигантскую организацию, распространившуюся от долины Луары до Бордо, а оттуда по всему югу до Лиона и Марселя. Здесь «психоз бандитизма» достиг максимальных высот.



Так изобразили печально знаменитую "Оржерскую банду". 21 разбойник из этой самой известной банды эпохи был гильотинирован в Шартре 3 октября 1800 г.


Единственная реальность, стоявшая за «Чёрной бандой», заключалась в едином уголовном жаргоне. Collapse )

О Жан-Жаке Руссо (неупорядоченно)

Я не большой любитель психологии в целом и тем более её применения для исторического анализа, но иногда без неё не обойтись. Эта мысль не отпускала меня при чтении книги о Руссо и очередном рассказе о том, как этот… мыслитель (прости Господи) отдал своих детей в приют.

Я подумал, что всё творчество Руссо в XVIII в. воспринималось бы совершенно иначе, будь тогдашняя читательская публика знакома, к примеру, с психоанализом. Потому что соответствующая проблематика там «так и прёт». Невозможно поверить, что все эти кривляния и чудовищные преувеличения своего эго создали бы ему аналогичную репутацию во Франции, будь уже тогда известен Фрейд и его подход.

Но это, собственно, цветочки. Ягодки – это апологетическая интеллектуальная традиция вокруг обсуждаемого эпизода. Напомним, что Руссо сдал в приют пятерых (!) своих незаконнорожденных детей.

Он писал об этом так:

«Эта мера казалась мне такой хорошей, разумной, законной, что если я не хвастался ею открыто, то единственно из уважения к матери детей; но я рассказал об этом всем, кто знал о нашей связи: рассказал Дидро, Гримму; сообщил впоследствии г-же д’Эпине, а еще позднее – герцогине Люксембургской. Я делал это свободно, откровенно и без всякого принуждения, так как легко мог скрыть это от всех: Гуань была честная, очень скромная женщина, и я мог всецело на нее положиться. Единственный из моих друзей, кому мне пришлось открыться отчасти по необходимости, был доктор Тьерри, лечивший мою бедную Терезу после одних очень трудных родов. Словом, я не делал никакой тайны из своего поведения, не только потому, что никогда не умел ничего скрывать от друзей, но потому, что действительно не видел тут ничего дурного. Взвесив все, я выбрал для своих детей самое лучшее или то, что считал таким. Я желал бы тогда, желаю и теперь, чтобы меня вскормили и воспитали, как их».


Жан-Жак


Как же это в дальнейшем пытались оправдать (или хотя бы прокомментировать) разнообразные благомыслы?

Collapse )

Убийства в парижских тюрьмах: традиция

Когда речь заходит о массовых убийствах толпой заключённых в парижских тюрьмах, в памяти всплывает сентябрьская резня 1792 г. Когда-нибудь я, может быть, напишу о ней несколько подробнее. Сегодня, однако, я хотел бы написать о другом. Тоже о массовом уничтожении толпой заключённых в парижских тюрьмах с сопоставимой численностью жертв, но… летом 1418 г. В тот момент положение во Франции было, пожалуй, ещё хуже, чем в 1792 г. Страна переживала английскую оккупацию Нормандии на фоне крайне деструктивной гражданской войны между арманьяками и бургиньонами. Монарх почти непрерывно пребывал в состоянии душевного нездоровья, меньше чем за два года умерли два дофина (Людовик и Жан), так что остался лишь один живой сын и наследник престола, королева была заложницей борющихся группировок, никакого единого центра власти не было, налоги не собирались, повсюду царил развал.

На этом фоне Париж представлял собой едва ли не главный очаг беспорядков в стране. С чем это было связано? – По-видимому, с высокой концентрацией населения, большим притоком переселенцев, наличием локальных корпораций, таких как разнообразные ремесленные гильдии, университет, торговцы Итальянского квартала. Но главным, конечно, был разброд в верхах, дошедший до того, что одна из группировок, а именно, бургиньоны, не чуралась обращаться за поддержкой к парижской толпе. Её поддержку герцог Бургундский Жан Бесстрашный обеспечил смелой пропагандой программы реформ, нацеленных на уменьшение злоупотреблений администрации, снижение налогового бремени, чистку коррумпированных чиновников и т.п. Всё это было не более чем средством борьбы за власть, но в Париже, где немало людей чувствовали себя жертвами некомпетентной политики, пропаганда бургиньонов задела правильные струны. Город решительно склонился на сторону указанной группировки.

Это проявилось со всей силой ещё в 1413 г. во время так называемой «революции кабошьенов». К ней привели сначала собравшиеся в том году Генеральные штаты, предложившие бургиньонскую программу реформ, а затем разрыв между герцогом Бургундским и тогдашним дофином, Людовиком, герцогом Гиеньским. Дело в том, что Генеральные штаты не стали выделять ожидавшийся от них денежный грант, а вместо этого способствовали чистке администрации от предполагаемых казнокрадов. Если увольнение или изгнание отдельных лиц сошли бургиньонам с рук, то их попытка вышвырнуть из власти 88-летнего канцлера Арно де Корби привела к «бунту» дофина против Жана Бесстрашного. Последний же, желая укрепить своё положение, добился от королевского совета приказа о созыве войск, которые предполагалось использовать для того, чтобы навязать свою волю дофину, арманьякам и прочим колеблющимся. На этом фоне у дофина и его советников родилась идея сбежать из Парижа, увезя с собой короля (знакомо, говорю я себе…).

Collapse )

Жатва отчаяния-2

…Бывший редактор субсидируемой немцами киевской газеты «Последние новости» Лев Дудин добавляет к своим мемуарам наблюдение общего характера: «В самом деле, большинство немцев и во всяком случае почти все члены партии смотрели на русских как на скот, не заслуживающий жалости, если бы и миллион из них погиб. Это общепринятое отношение, а не садизм и жестокость отдельных лиц, было основной причиной для смертей миллионов».

Бездушие Вермахта по отношению к «русским» сопровождало и поощряло расстрелы и вымаривание миллионов советских военнопленных, удерживаемых Германией. Но это бездушие в свою очередь в значительной степени проистекало из расистских приказов германских лиц, определявших политику, считавших многонациональных советских военнопленных «русскими» и пытавшихся ликвидировать большинство из них в рамках цепи событий, которые могут считаться геноцидальными. Славянские источники позволяют нам узнать версию истории советского гражданского населения и раскрыть малоизвестный феномен: многочисленные попытки гражданских очевидцев спасти жизнь военнопленным. Эти попытки обычно оказывались безрезультатными, но они предполагают, вопреки тому, что считают некоторые историки, что массовой смертности этих военнопленных всё же можно было избежать.

Историки не принимали какого-либо всеохватывающего термина для обозначения того, что произошло с советскими военнопленными во время войны. Некоторые учёные объясняют массовую смертность как проистекшую вследствие, прежде всего, крайне неблагоприятных обстоятельств, таких как большое число пленных, тот факт, что многие уже были голодны и истощены, когда попали в руки немцев, плохое состояние дорог и необычайную суровость зимы 1941-1942 гг. Однако большинство исследователей эпохи не отвергали злодейские намерения с такой лёгкостью: они считают военнопленных «жертвами нацистской политики уничтожения» и ссылаются на «сознательную политику убийства» в отношении лагерей для военнопленных на «Востоке» на протяжении осени 1941 г. и беспрецедентное «государственное массовое убийство» тех военнопленных, которых доставили в Рейх.

Я утверждаю, что расстрелы комиссаров Красной армии и прочих советских военнопленных наряду с последующим вымариванием миллионов других представляли собой единый процесс, который начался в середине 1941 г. и продолжался по меньшей мере до конца 1942 г. Более того, мы можем назвать его геноцидальным массовым убийством. Это была бойня, потому что оно была «примером убийства значительного числа человеческих существ в обстоятельствах зверства или жестокости». И хотя эта бойня не являлась полномасштабным геноцидом, она была геноцидальной – «тяготеющей к геноциду или вызывающей его». В самом деле, обращение с нееврейскими советскими военнопленными, идентифицированными их надзирателями как «русские», вплотную приближается к параметрам определения геноцида ООН как содержащего намерение уничтожить многих или всех членов «национальной, этнической, расовой или религиозной группы», в данном случае – воображаемого сообщества «русских». С нацистской точки зрения, неполноценные славяне могли быть полезны, и именно поэтому военнопленные, идентифицированные как украинцы, часто отпускались, особенно в 1941 г. Однако в отношении «русского» многие солдаты Вермахта очевидно полагали, что большевизм, зловредная идеология и политическая партия, созданная «еврейством», необратимо «инфицировали» его. В этом нацифицированном образе мышления «русские» были либо лишними, либо положительно опасными. Коротко говоря, расизм направлял обдуманную миссию по уничтожению большинства «русских» военнопленных.

Анализ такого рода должен уделять пристальное внимание номенклатуре. Германская пропаганда окрестила захваченных солдат и командиров Красной армии «большевиками» с намёком на то, что они были ревностными приверженцами коммунистической идеологии и тем самым смертельными врагами. Но большинство членов Вермахта письменно или в устных беседах называли их «русскими» военнопленными или просто «русскими». Многие западные историки также используют прилагательное этноним, тем самым наделяя военнопленных идентичностью, которая бы показалась странной для многих из них. Русификация военнопленных подобным образом была и продолжала оставаться немаловажным моментом и по меньшей мере столь же значимым сколь и обозначение их как «большевиков». Как я буду доказывать далее, на протяжении 1941 и 1942 гг. само наделение русской идентичностью многонациональных советских военнопленных было чрезвычайно значимым при определении их судеб. Местное население Украины было наиболее точным, когда называло советских военнопленных «солдатами Красной армии» или просто «нашими пленными».

Collapse )
Недавно

О том, как Война за независимость Америки началась с fake news

Не буду вдаваться в предысторию конфликта между колониальными элитами/контрэлитами и метрополией. Существенно, что в начале 1775 г. чаша терпения в Лондоне переполнилась, и после определения направления и содержания дальнейшей политики министр колоний лорд Дартмут направил письмо главнокомандующему британскими силами в Америке генералу Гейджу, в котором требовал принятия жёстких мер. В том числе перехода от пассивного наблюдения к активному пресечению «мятежа» путём, например, ареста ключевых действующих лиц и их «пособников». При этом, хотя Гейджу была предоставлена возможность действовать по своему усмотрению, из письма явно вытекало, что он должен предпринять хоть что-то. Потенциальная попытка арестовать ведущих сторонников независимости изначально была обречена, так как их просто не было поблизости: они уехали из Бостона (по-видимому, заранее предупреждённые о содержании письма Дартмута). В этой ситуации Гейдж решил предпринять хоть что-то и этим чем-то стал приказ 18 апреля о секретной экспедиции для захвата военных складов в Конкорде.

Несмотря на распоряжения о секретности, перемещение войск было секретом Полишинеля: о нём знали и предупредили людей и в Лексингтоне, и в Конкорде. В результате британцы подходили к Лексингтону под звуки колоколов, барабанный бой, выстрелов из сигнальных орудий. После этого на рассвете у Лексингтона прозвучал «выстрел, который услышал весь мир», причём кто именно его произвёл – британцы или американцы – неизвестно (да и не так важно, впрочем). За этим последовала перестрелка, в которой погибло 8 американцев, после этого колонисты бежали. Британцы продолжили марш на Конкорд, куда они добрались в 8:00 утра 19 апреля и заняли его без сопротивления. Единственное столкновение произошло у Норт Бридж, где несколько сотен американцев ответным огнём убили троих и ранили ещё нескольких британских солдат. Полковник Смит, которому было поручено командование операцией, после малоосмысленных манёвров на местности ближе к полудню отдал приказ возвращаться обратно в Бостон. К этому времени на пути у британцев собрались тысячи фермеров из окрестных селений. Они стали стрелять в солдат из зарослей и из-за каменных стен. Ко времени, когда британские солдаты подошли к Лексингтону, у них практически закончились боеприпасы, и сами они были близки к панике. Их спасло появление подкрепления из Бостона под командованием бригадного генерала Хью Перси (будущего 2-го герцога Нортумберлендского). Соединившиеся британские войска отступали к Бостону через Чарльстаун, продолжая подвергаться обстрелам местных. К концу дня британские потери составляли 73 убитыми, 174 ранеными и 26 пропавшими без вести. И, как отмечает Меррил Дженсен, им ещё повезло, т.к. будь у колонистов лучшее оружие или будь они сами лучшими стрелками, отступление британских войск могло превратиться в полную катастрофу. Между прочим, Перси, не любивший американцев, по итогам дня воздал им должное (как и многие другие британские командиры ранее и позже), отмечая, что они совершенно не напоминают толпу из иррегулярных частей, которую рисовали в своём воображении многие лондонские политики. Сами американцы потеряли около сотни человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести, но они одержали важную психологическую победу, вынудив униженно отступать регулярные британские части.

Но это всё, так сказать, присказка, сказка впереди. Collapse )

Резюмирую: когда и если феномен fake news будет изучаться в ВУЗах или других не менее почтенных заведениях, я бы обязательно рекомендовал включать в программу или в обсуждение данный кейс.
Недавно

Критический словарь Французской революции: Робеспьер, ч. 2

Начало.

Именно благодаря противостоянию враждебности Собрания «Неподкупный» возглавил якобинцев; именно благодаря тому, что он стал первым лицом у якобинцев, он сумел в конечном счёте добиться господства в Собрании. 16 июня 1791 г. Робеспьер произнёс речь, которая утвердила его репутацию раз и навсегда, блестяще добившись одобрения законопроекта, делавшего для действующих депутатов невозможным переизбрание в следующую легислатуру. Его аргументация была в высшей степени ловкой, смешивающей самовосхваление с лестью и угрозами. Заявляя о своей готовности отказаться от чести нового мандата, Робеспьер приглашал других депутатов последовать его примеру: тяжёлая жертва, заявлял он, прекрасно зная, что его коллеги торопятся вернуться домой, и уверенный, что они поспешат ухватиться за столь благородный предлог, чтобы оправдать далеко не столь благородное отступление. А если бы они пожелали остаться в политике, наготове была угроза, чтобы умерить их пыл: «Сколь бессильными окажутся усилия по клевете, если не удастся упрекнуть ни одного из тех, кто возвёл [Конституцию], в желании извлечь выгоду из того доверия, которым их миссия облекла их у выборщиков, чтобы продлить свою власть». Ни от кого не укрылось значение его слов, и Учредительное собрание проголосовало в поддержку законопроекта. В этот день Робеспьер начал свой долгий марш. Упразднив из нового собрания целый класс политических деятелей, набиравшихся опыта в общественных делах с 1789 г., в то время как сам он продолжал удерживать мандат, предоставленный ему якобинцами на неопределённый срок, он нанёс смертельный удар слабой и противоречивой Конституции, теперь лишившейся поддержки тех, кто её создал. В своей последней речи в качестве депутата он имел возможность заявить: «Я не думаю, что Революция закончилась».



Робеспьер в исполнении П.Ванека в фильме "Сен-Жюст и сила обстоятельств"


В завоевании власти, конечной цели во всём, что он делал, Робеспьер придерживался долгосрочного подхода: «Перед тем как пуститься в путь», – писал он, – «Вы должны знать, куда вы хотите попасть и какие пути вы должны избрать». Не существует лучшего изречения, чтобы проиллюстрировать искусство, настойчивость и целеустремлённость, с которыми он преследовал своих противников. Судьба триумвиров была решена в течение трёх месяцев: 16 июня 1791 г. они были ранены, после Варенна и раскола с фельянами они оказались близки к гибели, а на протяжении сентября Робеспьер нанёс в Ассамблее последний удар. С Бриссо и жирондистами темп был не столь быстрым. Подобно Робеспьеру выросшие в Якобинском клубе, поддерживаемые прессой и обладающие громадным престижем во многих департаментах, они сумели продержаться восемнадцать месяцев. Конфронтация, начавшаяся в декабре 1791 г. в Якобинском клубе, когда Робеспьер выступил против провоенной политики Бриссо, завершилась 2 июня 1793 г. в Конвенте, когда против жирондистов были выдвинуты обвинения.

Эта решающая победа была увенчана, когда 27 июля Робеспьер присоединился к Комитету общественного спасения. Collapse )